Главная тема
ГлавнаяГлавная тема, СтатьиНаукометрия в оценке качества публикаций в социальных и гуманитарных науках (экспертная оценка)
Дмитрий Функ

Наукометрия в оценке качества публикаций в социальных и гуманитарных науках (экспертная оценка)

При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента Российской Федерации от 01.04.2015 №79-рп и на основании конкурса, проведенного Фондом ИСЭПИ.

В последние буквально 5 лет Россию с ее научным сообществом охватила наукометрическая лихорадка: в попытке найти способ реформировать науку и усилить ее конкурентоспособность на мировом уровне внимание, в первую очередь, управленцев от науки, было обращено на существующие в ряде стран практики использования количественных показателей публикационной активности ученых. То, что не во всех странах есть такая практика или что она используется не столь прямолинейно (или и вовсе запрещена), замечено не было и в итоге получилось то, что я попытаюсь охарактеризовать ниже.

Материалами для подготовки данного заключения послужили, во-первых, все тексты, представленные участниками проекта, во-вторых, собственный опыт работы (частично отраженный, напр. в Функ 2015: 38–44) с наукометрическими показателями, журнальными и иными базами данных и системами индексирования журналов, а также в качестве автора и редактора (или члена редколлегии) ряда отечественных и зарубежных антропологических журналов.

Списки «правильных» журналов

Попытки отслеживать качество журнальных публикаций стали активно предприниматься в России 15 лет назад путем составления т.н. списка ВАК (см. Бюллетень ВАК, 2002, №1). Список журналов, в котором соискателям ученых степеней следовало публиковать результаты своих исследований, постоянно менялся, однако критерии включения тех или иных журналов в данный перечень никогда не отличались особой строгостью и потому в нем всегда обильно были представлены местечковые университетские Вестники и Известия, представлявшие географию всей страны. Недавние устрожения правил подачи и рассмотрения заявок на включение журналов в список ВАК коснулись, на мой взгляд, лишь формальной стороны оформления заявки и никак не затронули вопрос о качестве самих изданий. Лишь чуть-чуть огрубляя реальное положение дел, можно говорить о том, что критерии качества журналов и качества публикуемых в нем материалов при формировании списка НЕ задействуются, а сам список, как и ранее, формируется почти исключительно путем лоббирования интересов того или иного вуза на уровне ВАК.

В Европе также существует способ оценки качества журналов через создание списков, но он все же принципиально иной по принципам отбора журналов. Впервые список качественных журналов (индекс) в области гуманитарных исследований был опубликован Европейским Научным Фондом (ESF) в 2008 г. В 2014 году эта база была существенно расширена за счет журналов, публикующих статьи по социальным наукам, и стала называться The European Reference Index for the Humanities and the Social Sciences (ERIH PLUS). Минимальные требования к включению журнала в эту базу включают следующие пункты (https://dbh.nsd.uib.no/publiseringskanaler/erihplus/about/criteria_for_inclusion):

  1. Explicit procedures for external peer review
  2. Academic editorial board, with members affiliated with universities or other independent research organizations
  3. Valid ISSN code, confirmed by the international ISSN register
  4. All original articles should be accompanied by abstracts in English and/or another international language relevant for the field
  5. Information on author affiliations and addresses
  6. No more than two thirds of the authors published in the journal are from the same institution

Последний пункт, пожалуй, является наиболее сложным для значительной части российских научных журналов, поскольку они зачастую являются изданиями, приписанными к и реально обслуживающими интересы какой-то одной определенной научной/учебной институции, и потому обычно вынужденно публикуют или даже осознанно стараются публиковать лишь «своих» авторов. Как результат (отчасти и результат невнимания к данной базе) — российских журналов в ней ничтожно мало.

Например, на сегодняшний день в разделе «история» из 1220 журналов числится всего 9 российских (это всего 0,7%): Вопросы истории (Москва, РАН), Вестник древней истории (Москва, РАН), Исторический журнал: научные исследования (Москва, Nota-bene), Электронный научно-образовательный журнал «История» (Москва, ГАУГН/РАН), Современные проблемы сервиса и туризма (пос. Черкизово Моск. обл., изд-во РГУТиС), Вестник Томского государственного педагогического университета, Вестник Новосибирского государственного педагогического университета (Новосибирск,  НГПУ), Ученые записки Казанского университета. Серия Гуманитарные науки (Казань, КГУ) и Вестник Нижневартовского государственного университета (Нижневартовск, ун-т).

Один из худших результатов у наших журналов – в категории classical studies (297 журналов), где из российских представлены всего два: это проходящий также в категории «история» Вестник древней истории (Москва, РАН) и Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 3: Филология (Москва, ПСТГУ).

Аналогичная с «историей» картина с археологическими журналами. Из 491 журнала – лишь 3 российских (0,6%): Российская археология (Москва, РАН), Ученые записки Казанского университета. Серия Гуманитарные науки (Казань, КГУ) и Вестник Новосибирского государственного педагогического университета (Новосибирск, НГПУ).

Чуть лучше ситуация с антропологическими журналами. Из 335 журналов по «антропологии» (антропология, этнология, этнография) в базе ERIH PLUS числятся 4 российских журнала (1,2%): Этнографическое обозрение (Москва, РАН), Social evolution & history (Волгоград, изд-во «Учитель»), Философия и культура (Москва, Nota-bene), Сибирские исторические исследования (Томск, ТГУ).

Поскольку база ERIH PLUS не являет исключительно европейской (она ориентирована на весь журнальный академический рынок), то, думается, есть смысл рекомендовать и редакциям журналов, и вузам, и фондам ориентироваться как на включение в нее, так и – что даже более важно – на использование критериев этой базы в оценке научных изданий. Можно отметить, что внимание к данной базе уже проявил, по крайней мере, один из российских фондов – РГНФ: в информации о публикациях руководителя и участников проекта количество публикаций в журналах из базы ERIH указывается отдельной строкой.

Полагаю, что учет Высшей Аттестационной Комиссией хотя бы части требований базы ERIH PLUS при составлении списка рекомендуемых (=качественных) российских журналов помог бы существенно изменить подход к определению качественных журнальных площадок для обсуждения научных результатов в области гуманитарных исследований и социальных наук.

Страсти по SCOPUS, или Какой журнал является «хорошим»?

Одной из наиболее известных в современном научном мире является база научных публикаций Scopus (www.scopus.com), функционирующая при поддержке издательского дома Elsevier. Порой даже в оценках экспертов встречаются негативные оценки этого факта, поскольку издательство очевидно заинтересовано в продвижении своей продукции и потому-де в своих рейтингах будет заведомо «подсуживать» своим изданиям. Так как доказательств этого пока не найдено, я буду исходить в своем представлении возможностей использования этой базы для оценки качества работы гуманитариев и исследователей в области социальных наук просто из анализа критериев отбора журналов в эту базу и критериев рейтинга журналов, предлагаемых SCOPUS (http://www.scimagojr.com).

Начнем с элементарного. Из числа журналов, которые в России проходят по разделу «История. Исторические науки», лишь 8 индексируются в SCOPUS.

 

Рис. 1. Российские журналы в категории «История. Исторические науки», включенные в базу SCOPUS (по данным elibrary на 10.12.2015 г.)

7 из них (за исключением Social Evolution & History) входят также в список ВАК, а 6 (за исключением Ab imperio и Archaeology, Ethnology and Anthropology of Eurasia) числятся в базе РИНЦ.

Что дает вхождение в эту (одну из заветных, наряду с Web of Science) базу? Как известно, SCOPUS осуществляет оценку ведущих мировых журналов в самых различных областях знания, используя самые разнообразные критерии оценки: научное влияние статей журнала (т.н. SJR индикатор), соотношение цитирования и самоцитирования за последние 3 года, соотношение цитируемых и нецитируемых публикаций, международное сотрудничество и др. Получаемый в итоге рейтинг SCOPUS распределяет все журналы в той или иной категории на 4 группы, от Q1 до Q4 (от первой до четвертой квартили).

В качестве примера возьмем одну из социальных (sic!) наук – антропологию (этнологию/этнографию). В этой категории из 276 журналов, индексировавшихся SCOPUS в 2014 году, значились лишь 2 российских журнала, и оба они находились лишь в 4-й квартили: Social Evolution & History (218 место) и Этнографическое обозрение (275 место). В целом по странам картина выглядит (для России, равно как и всего постсоветского пространства) весьма удручающе. Из 276 антропологических журналов 192 (70%) приходятся на долю всего 5 стран: 96 – США, 65 – Великобритании, 11 – Франции, по 10 – Нидерландов и Германии.

 

 

Рис. 2. Фрагмент первой страницы рейтинга индексируемых журналов в области антропологии (категория “Social Sciences”), по данным SciMago за 2014 г.

(http://scimagojr.com/journalrank.php?area=3300&category=3314&country=all&year=2014&order=sjr&min=0&min_type=cd)

Отмечу также, что включение журнала в SCOPUS не означает автоматически его индексирования. Для этого тексты журнала должны быть оформлены соответствующим образом и загружены в базу SCOPUS. Так, например, журнал Этнографическое обозрение, включенный в базу SCOPUS в 2011 году, именно по причине ненадлежащего оформления своих статей и непредставленности полных текстов в базе начал индексироваться лишь с 2014 г. (впрочем, в этом году сведения о его индексировании появились задним числом сразу за весь период пребывания в SCOPUS, начиная с 2012 г.).

Процесс отбора журналов для включения в SCOPUS длительный и сложный. По собственному опыту и результатам опроса ряда коллег, подававших свои заявки в эту базу, могу сказать, что от момента подачи заявки до первого шага (Validated) на пути оценки журнала (всего этих этапов/шагов — 6) может проходить от 5 до 12 месяцев, при том что в первом письме от SCOPUS – после направления им заявки – утверждается, что в среднем процесс оценки занимает от 6 до 12 месяцев.

Интерес к публикациям в журналах, индексируемых SCOPUS, растет в России, что хорошо видно по анализу динамики встречаемости названия этой библиографической базы на официальных сайтах семи российских вузов в 2012–15 гг. (см. материалы коллег по проекту). Наибольшие темпы роста интереса к этой базе демонстрирует Томский государственный университет (по числу упоминаний – на 4 месте среди 7 вузов), на сайте которого встречаемость этого термина за рассматриваемый период выросла в 3,9 раза. Можно отметить и резкий количественный скачок в МГУ между 2014 и 2015 г.: по этому показателю (на данном временном отрезке) вуз безоговорочно лидирует на российском пространстве.

Ежегодно публикуемый рейтинг SCOPUS (www.scimagojr.com) служит важным подспорьем для исследователей, ориентированных на международное представление результатов своих работ, в идентификации наиболее значимых в научном мире журналов. Именно в редакции этих журналов отправляют они свои тексты в расчете на видимые «здесь и сейчас» дивиденды, либо на отсроченную во времени пользу в виде признания тебя равным «небожителям» соответствующего (антропологического, например) Олимпа, что в итоге может привести, скажем, к получению post-doc или еще каким-то бонусам. Очевидно, что журналы из 1-й квартили являются более значимыми (influential), чем журналы из 4-й. Однако здесь не все так просто и порой высокое место в этом рейтинге не является залогом высокого качества журнала, равно как и наоборот – «аутсайдеры» не всегда являются журналами средней руки (заведомо плохие журналы в базе SCOPUS встречаются редко, впрочем, они со временем либо становятся лучше, либо просто вылетают из этой базы как несоответствующие ее высоким требованиям). И это важно учитывать, особенно если речь идет о механическом подсчете числа публикаций некоего автора в журналах из 1, 2, 3 или 4-й квартилей.

Три примера.

Одним из самых, казалось бы, престижных в антропологическом сообществе должен быть официальный журнал Американской антропологической ассоциации (AAA) American Anthropologist. В рейтинге SCOPUS этот журнал идет на 31 месте, безусловно, в 1-й квартили. Любопытно, однако, что на страницах этого журнала мы НЕ обнаружим целый ряд топ-имен современной антропологии. Объяснения (кулуарные) этому самые разные, но факт остается фактом. Престижно ли публиковаться в этом журнале – каждый из антропологов сам для себя ищет ответ на этот вопрос.

Другой пример — индийский журнал Anthropologist из 2-й квартили (133 место в 2014 г.). Это платный журнал, зарабатывающий также на special volumes, дополнительных выпусках журнала, которые формируются из текстов участников конференций «обо всем», широко известных своей организацией в курортных местах на Болгарском побережье Черного моря. Публикацию в такого рода академическом издании, скорее, можно считать большим минусом в карьере начинающего ученого, нежели успехом.

И последний пример. Порой не только отсутствие индексирования какого-либо журнала, но и непредставленность его в базах SCOPUS или Web of Science не являются свидетельством его низкого научного уровня. Если посмотреть на место американского журнала Anthropology and Archeology of Eurasia (это журнал из core collection Web of Science) в рейтингах SCOPUS в сравнении с одним из основных «источников вдохновения» этого журнала (напомню, это переводной журнал), журналом Этнографическое обозрение, то окажется, что в 2013 году оба они были в 4-й квартили, занимая, соответственно, 216 и 261 (последнее!) места, а в 2012 году – 184-е (это позволяло журналу на английском языке входить в 3 квартиль) и 246-е (из 248). Если же принять во внимание тот факт, что порой оба номера Anthropology and Archeology of Eurasia состояли лишь из статей, изначально опубликованных на русском языке в журнале Этнографическое обозрение, то вывод будет очевидным — к рейтингу журналов следует подходить весьма осторожно.

 

Сам по себе — без знания академического контекста, без знания специфики журнала — рейтинг в той или иной базе не может служить надежным показателем качества журнала и, следовательно, престижности / научной значимости публикации в нем.Тем не менее, публикации в журналах, индексируемых SCOPUS, становятся в России одним из средств управления наукой, во всяком случае, через распределение грантовых средств, а в ближайшее время станут (и уже становятся) средством управления и бюджетными потоками в науку. С учетом этого абсолютно неудивительно стремление российских вузов максимально увеличить число таких публикаций, в том числе и за счет привлечения (путем софинансирования, например) под вузовский гриф журналов, уже включенных в SCOPUS. Таким образом поступили, например, в Томском государственном университете, став партнером в издании молдавского журнала Русин. Журнал выходит теперь под грифом ТГУ (http://journals.tsu.ru/rusin/).

Есть и иные способы резкого увеличения числа публикаций за счет административного ресурса. Так, в 2015 г. был реализован проект по размещению российских журналов из РИНЦ в Web of Science (т.н. Russian Science Citation Index). В результате, на первом этапе было отобрано 652 издания (на сайте http://elibrary.ru в настоящее время можно найти сведения о 649 журналах). В Web of Science пока размещены публикации из 518 таких журналов. Страница РИНЦ с комментариями исследователей по поводу качества части отобранных журналов полна резких критических высказываний. Если сделать выборку журналов, которые публикуют (могут публиковать) статьи в области исторических наук (в российском понимании этого термина), то в ней окажутся по данным РИНЦ 23 издания[1]. В этом списке лишь треть составляют журналы, которые и до этого входили в международные базы SCOPUS и/или Web of Science: 6 – в SCOPUS, один (это академический журнал Вопросы истории) – в Web of Science и еще один (Российская история) – в обе названные базы[2]. 19 журналов входили в список ВАК, но о качестве этого списка уже было сказано выше, причем среди таковых журналов есть и номинанты лишь 2015 года, как например новый Томский журнал лингвистических и антропологических исследований. Восемь журналов из этого списка не дотягивают до 1000 цитирований, а 6 из них – даже до 500. Значительная часть журналов (названный ж-л ТГПУ или, например, Вестник Пермского университета. Серия: История) до включения в RSCI не могли похвастать даже тем, что входят в такие престижные международные базы как ERIH PLUS, EBSCO, DOAJ … Впрочем, есть в этом списке и, действительно, профессиональные академические периодические издания и ежегодники с давней историей.

Как скажется на качестве этих журналов включение в RSCI и насколько это повлияет на научный ландшафт российских гуманитарных и социальных наук, пока сказать сложно. Очевидно лишь, что исследователи, регулярно и много публикующиеся за рубежом, по-прежнему будут публиковаться не в этих журналах, предпочитая быть услышанным (прочитанным) в англоязычном научном мире тому, чтобы издать что-то на родном языке в малоизвестном журнале, по каким-то причинам вдруг оказавшемся в RSCI. 

Публикационная активность как способ измерения научной продуктивности

В представленных в ходе выполнения проекта материалах были хорошо продемонстрированы тенденции роста публикационной активности сотрудников российских вузов в базе данных SCOPUS. За основу взяты данные за последние 3-5 лет по МГУ, СПбГУ, ДВФУ, КФУ, ТГУ, НИУ ВШЭ и НГУ. Эти материалы отчетливо свидетельствуют о неуклонном росте числа публикаций во всех названных вузах за период с 2012 по 2014 гг. Вместе с тем в ряде вузов, в том числе и в МГУ, столь же очевидным оказывается отсутствие материальной заинтересованности в публикации (порой при полном отсутствии официального учета количества такого рода публикаций) в базе SCOPUS, что, на мой взгляд, не только лишает активных исследователей дополнительного стимула занятий наукой, но и поддерживает широко распространенный в российской профессорско-преподавательской среде взгляд на некую «особую роль» именно вузовских ученых, для которых самое важное – это хорошо читать лекции (что в корне не согласуется с параметрами оценки ученого и в целом кафедры, скажем, в американской системе координат, где именно научная работа стоит на первом месте). Именно такой взгляд с успехом позволяет сохранять устрашающе значительный процент научного балласта в наших университетах.

Есть смысл дополнительно проанализировать публикационную активность сотрудников российских вузов на фоне распределения числа публикаций в Scopus по вузам в «своих» (=приписанных к вузу) и в чужих и особенно высокорейтинговых зарубежных журналах с простым алгоритмом оценки: чем больше текстов окажется в «своих» журналах, тем хуже, чем больше текстов в «чужих» журналах из первой и второй квартилей, тем лучше.

Важные сведения о публикационной активности сотрудников вузов дает российская база РИНЦ. По данным за 5 лет[3], МГУ является безусловным лидером по числу публикаций в журналах WoS / Scopus (17688 текстов) и при этом находится в группе середнячков (показатели у всех 7 вузов примерно равны) по числу публикаций в отечественных журналах и, что печальнее всего, явно ориентируется на публикации в журналах, входящих в пресловутый список ВАК (45,3% от общего числа публикаций сотрудников МГУ). Имело бы смысл точно в таком же виде представить данные по публикациям в гуманитарных и социальных науках. Уверен, в гуманитарных науках резкий крен в сторону ориентации на местные журналы (из списка ВАК) будет еще более заметен.

Показательны данные и в целом о публикационной активности сотрудников. Среди 7 рассматривавшихся вузов по среднему числу публикаций в расчете на одного автора/сотрудника (4,69) (напомню, за 5 лет) четко выделяются два аутсайдера — это МГУ и НГУ. Как и в случае с публикациями вообще, здесь также имело бы смысл расширить картинку за счет анализа тех же показателей, но по факультетам / научным направлениям.

Кто они, эти успешные авторы?

До сих пор мы пытались рассуждать о том, какие же журналы (и почему) считаются качественными/престижными и насколько активно российские (вузовские) исследователи пытаются повысить свою публикационную деятельность в плане размещения своих текстов именно в журналах, индексируемых в признанных международных базах.

Некий, своего рода математический, итог публикационной деятельности исследователя оказывается виден в конце концов как в рецензиях на его монографии, так и в количестве цитирований его статей (или иных работ). Если книга рецензируется в ведущих профессиональных журналах мира и если ссылки на работы исследователя в большом количестве обнаруживается в трудах других ученых, то это можно считать признанием научной важности цитируемых работ и, соответственно, вклада данного ученого в развитие науки.

В представленных аналитических материалах коллег верно отмечено абсолютное доминирование этнологов и археологов в категории РИНЦ «История. Исторические науки». Думается, это важный момент для оценки ситуации в исторических науках в стране в целом. Однако высокие показатели цитируемости и, соответственно, индекс Хирша именно у этнологов и археологов объясняются не особенностями их «культуры цитирования» (этнологи / социальные антропологи, активно работают и с письменными и с архивными источниками и в последние 15-20 лет активно стараются сравняться в богатстве используемых методов анализа с социологами, а в широте и глубине обобщений с философами), а, думается, лишь тем, что именно они или, точнее говоря, сотрудники лишь двух академических институтов – Института этнологии и антропологии (ИЭА) РАН в Москве и Института археологии и этнографии (ИАЭ) СО РАН в Новосибирске, чьи директоры в той или иной ипостаси возглавляли отделение историко-филологических наук РАН, раньше других увидели в повышении своих показателей некий ресурс и при этом раньше других получили доступ к редактированию своих данных в РИНЦ. На момент составления этой экспертной оценки из 100 российских «историков» с наиболее высоким индексом Хирша (разброс здесь от 13 до 53) 18, т.е. почти пятая часть, являются или являлись (если считать и умерших коллег) сотрудниками ИЭА РАН, еще по 7 – ИАЭ СО РАН и – буквально с 2015 года – МГУ (здесь трое из семи также археологи и этнологи), остальные организации представлены меньшим числом авторов. Индекс Хирша (по данным РИНЦ) от 30 и выше — лишь у трех человек, в настоящее время или в прошлом являвшихся сотрудниками ИЭА РАН и активно занимающихся самыми разными аспектами того, что в отечественной традиции покрывалось термином «этнология/этнография». Попутно отмечу, что я не затрагиваю здесь такую подоплеку высоких показателей как административный ресурс, длительная и продуктивная в публикационном плане научная деятельность, наличие собственной научной школы (нескольких десятков аспирантов и докторантов) и проч., хотя это вполне могло бы стать предметом особого анализа. Кстати, наличие такого рода «стартовой площадки» или своего рода «социального капитала», ведущего – через высокие показатели в наукометрических базах – к умножению этого капитала, вполне можно рассматривать как частный вариант эффекта Матфея, давно известного в научном мире (см., напр.: Merton 1968: 56–63).

Погоня за высокими показателями в РИНЦ была обусловлена во многом ожидаемыми реформами РАН (чем выше твои показатели, тем больше надежд, что тебя «не тронут» при сокращении), но также и обязательностью указания индекса Хирша при подаче заявок в различные российские научные фонды. Ситуация, правда, осложнилась тем, что практически одновременно с использованием этого показателя фонды стали запрашивать данные об индексе Хирша в системах SCOPUS и Web of Science. И именно здесь «вдруг» выяснилось, что местный iH, равный и 10, и 20, и 30 и более, на международном уровне может быть равным 1–2, редко выше. Иначе говоря, российская наукометрическая система оценки качества научной работы исследователей оказалась (хоть как-то) приложима лишь к внутрироссийской ситуации. Это не значит, что эта база плоха. Ее с успехом можно использовать, скажем, для анализа динамики исследовательских интересов, исследовательских сообществ, соавторств (как это было сделано недавно для антропологии С.В. Соколовским (2014: 143–188). Но может ли лишь эта базы служить основанием для оценки значимости научных публикаций исследователя? Очевидно, нет. В т.н. исторических науках особенно это относится к антропологии (социальной науки по мировым стандартам), где не менее 90% всей теоретически важной продукции выходит на английском языке. Продолжать в такой ситуации мерить себя по своим же меркам значит продолжать курс на научный изоляционизм, загоняя себя при этом в такой тупик, из которого попытка вырваться на широкие просторы, боюсь, в следующий раз уже не удастся.

Чем чаще наши авторы будут публиковаться в хороших профессиональных журналах (а рейтинги Web of Science, Scopus, ERIH PLUS однозначно свидетельствуют о том, что «наши» журналы пока составляют в них, по сути, каплю в море), тем больший вклад они смогут внести в существующие научные дискурсы.

Разумеется, вряд ли повышение индексов цитирования в указанных базах можно будет однозначно рассматривать как приобщение России к мировой науке, но вот НЕпредставленность наших авторов в этих системах (следовательно, публикаций наших авторов в индексируемых и активно читаемых в мире журналах) можно будет однозначно расценивать как научную изоляцию российской науки.

В научных кругах активно и, надо признать, вполне справедливо обсуждается и вопрос о важности (а у гуманитариев – о бОльшей важности) книг в сравнении с журнальными статьями. Спорить здесь особо не о чем. Важно лишь иметь в виду, что, скажем, индекс Хирша у тех, кто предпочитает писать книги, будет существенно ниже, чем у тех, кто активно печатает свои статьи в научных журналах. Цитируемость журнальных статей в течении какого-то времени также может быть выше, чем у монографий. Но при этом время научной жизни монографии (то есть ее востребованности, оцениваемой через цитирование) может быть существенно более длительным в сравнении с журнальной статьей. Все имеет свои минусы, но также и свои плюсы.

Важно, что РИНЦ изначально был ориентирован на включение и обсчет монографических работ, так же, как это сейчас делается и в Web of Science, где индексируются не только журнальные статьи, но и книги. Для гуманитариев это особо важно. Впрочем, важно не забывать и об оценке качества этих монографий — не только в количестве ссылок на них в других работах, но и в наличии позитивных рецензий в высокопрофессиональных журналах, выходящих в разных странах. Само по себе число книг, в отечественной «традиции» практически без исключений лишь с номинальным титульным редактированием и рецензированием, еще не говорит о качестве этих книг.

Что такое качественная статья или рецензия?

В завершении данного очерка (думаю, именно так может быть определен жанр получившегося в итоге текста) я хотел бы сказать несколько слов о собственно научном произведении, которое, как предполагается, тот или иной ученый должен где-либо опубликовать. Коль скоро речь у нас шла о разного рода списках или базах или же системах индексирования лучших/хороших журналов, то, следовательно, речь пойдет о том, что же это такое — «качественная/хорошая» публикация?

Однозначный, простой и краткий ответ на этот вопрос невозможен по многим причинам, но прежде всего потому, что критерии оценки «качества» различаются как в разных дисциплинах и их национальных или региональных «версиях», так и в разных академических журналах. Подчеркну, что в данном случае идет не о поддающихся измерению показателях, а именно о качестве текстов.

В современной антропологии (понимаемой в соответствии с Боасовской тетрадой, т.е. с включением, помимо социокультурной антропологии, также биологической и лингвистической антропологии и археологии) отчетливо видна разница в качестве публикаций в наличии или отсутствии авторской рефлексии, включенности или невключенности авторского материала в некий философский тренд и современный дискурс, находящих выражение в том, что можно назвать научным языком. В рамках лишь российской антропологической традиции этот язык оказывается существенно различным на страницах журнала Этнографическое обозрение и может быть еще 4-5 качественных журналов, и в иных, в том числе практически во всех университетских журналах, в публикациях материалов местных конференций, по большому счету – между московской (и отчасти петербургской) академической (не университетской!) традицией и всеми иными научными школами, а внутри этих школ – между единицами более или менее образованных и регулярно читающих авторов и, условно говоря, собирателями некоего материала.

Различие в качестве научных текстов порой хорошо видно и на страницах зарубежных журналов: практически все топ-журналы ориентированы на высокую степень аналитики и философских обобщений, которой зачастую бывают лишены публикации в журналах, входящих в 3-ю или 4-ю квартили.

Различается и культура, в том числе и стили, рецензирования новых книг. Значительная часть научных журналов в области гуманитарных и социальных наук, даже академических, в лучшем случае публикует 2-3 рецензии в номере. Рецензии эти в большинстве своем излишне подробно пересказывают содержание книг (обычный объем рецензий – до 0,5 а.л.), часто авторы их концентрируются на мелочах/недочетах и при этом даже не пытаются оценить работу на предмет ее важности в контексте современных научных дискурсов. Последнее особенно важно, но при этом и сложно, поскольку требует от рецензента как минимум не худшего знания обсуждаемого предмета (или хотя бы каких-то его аспектов), чем это представлено в рецензируемой книге. Отличия можно хорошо показать на примере рецензий в добротных антропологических журналах. Здесь и концентрированная аналитика (объем рецензий – 750 слов), как в журнале Европейской ассоциации социальных антропологов Social Anthropology[4] (Великобритания), где в каждом номере публикуется порядка двух с половиной – трех десятков рецензий на самые современные и важные антропологические работы. И более развернутые рецензии — до 1000 слов, как в Asian Ethnicity (США) или Asian Ethnology (Япония), или рецензии/обсуждения (в формате статьи) двух и более работ одновременно, как это принято в одном из самых теоретически ярких современных антропологических журналов Focaal (Нидерланды).

Написать и отправить свою статью или рецензию[5] в любой, даже топ-журнал, не составляет особой проблемы. Но надо быть готовым к тому, что даже в случае принятия текста в работу потребуется серьезная его доработка и что сам текст, если будет издан, увидит свет не ранее чем через год-полтора, а то и все два после принятия рукописи.

Можно и далее пытаться защищать свое «научное» пространство и право публиковать свои творения на своем родном языке, но если хотеть, чтобы тебя читали, то … нет, не обязательно издаваться лишь и только на английском, но обязательно надо расширять круг своего чтения и надо учиться писать научные тексты так, как это принято в твоей научной дисциплине.

Как показала моя собственная практика недавнего, с весеннего семестра 2013/14 уч.г., введения курса «Академический текст» для аспирантов, а позднее и для магистрантов кафедры этнологии на историческом факультете МГУ, буквально за год можно научить ребят правильно читать и интересно (на высоком уровне) рецензировать книги любых жанров – авторские и коллективные монографии, сборники архивных текстов или публикации фольклора. В итоге в 2015 году кафедральными аспирантами были изданы рецензии на книги, опубликованные на английском, испанском и русском языках, в журналах Сибирские исторические исследования (5 текстов) и Этнографическое обозрение (1 текст).

Будучи вооруженными знаниями – как писать тексты для разных журналов, как общаться с редакциями журналов, как реагировать на замечания рецензентов, и умениями, апробированными для начала в качественных российских журналах, бывшие студенты смогут легко адаптироваться к требованиям научной среды в случае продолжения занятий наукой. Но в целом – это длительный процесс. И рецензированием книг научная практика не ограничивается. Надо учиться писать развернутые научные тексты, а для этого надо учить студентов читать, думать, понимать, видеть и слышать иначе, порой кардинально иначе, в сравнении с тем, что казалось еще недавно вполне достаточным в местной/советской научной традиции.

Некоторые общие выводы/рекомендации

Учет, контроль, оценка качества работы ученого (лишь) через количественные показатели – неважно чего, публикаций, участия в конференциях и проч. – невозможны. Непродуктивно также заставлять исследователя печататься исключительно в журналах, входящих в ту или иную базу. Есть великолепные профессиональные журналы, по тем или иным причинам не числящиеся в РИНЦ или в списках ВАК, не входящие в SCOPUS или Web of Science, и именно в них порой бывает важнее опубликовать свои результаты, чем в сколь-угодно топ-рейтинговом издании.

При всем при том сами журнальные базы как средство получения доступа к более широкой читательской аудитории, и системы индексирования журналов как подсказка на пути постижении конфигурации научного мира и тенденций его изменения, чрезвычайно важны. Если пока мы можем достаточно полно и качественно учитывать научную продукцию на русском языке, что делает РИНЦ/elibrary, то это уже следует считать положительным явлением.

Следует также активнее пропагандировать (на уровне вузов и институтов) образ качественного научного журнала и качественного научного текста. Это вполне можно делать и через вебинары, порой организуемые, скажем, РИНЦ, и через обязательные университетские курсы «Академический текст» или writing-up seminar, начиная с уровня магистрантов. Вузам следует серьезно задуматься над выработкой осознанной журнальной политики с непременным введением системы анонимного рецензирования, с представительным составом редакционных советов и коллегий, с отказом от местечковости в авторском представительстве, с расширением отдела рецензий, и с обязательной организационной помощью в продвижении журналов в наиболее важные международные базы и включении в системы индексирования.

И, пожалуй, последнее. Если некий престижный/качественный журнал отказывает лично вам в публикации вашего текста, то … надо не искать в политике журнала некое заведомо отрицательное отношение к вам как «представителю» некоего государства или этнической группы, а пытаться учиться анализировать собственные ошибки … которые порой, увы, являются системными… Ну что ж, значит, есть над чем работать.

Литература

Соколовский С.В. Зеркала и отражения, или еще раз о ситуации в российской антропологии // Антропологический форум, 2014, №1, с.143–188.

Функ Д.А. Об итогах и проблемах современных трансформаций этнологии/антропологии в России // XI Конгресс антропологов и этнологов России: сб. материалов. Екатеринбург, 2–5 июля 2015 г. / Отв. ред.: В.А. Тишков, А.В. Головнёв. Москва; Екатеринбург: ИЭА РАН, ИИиА УрО РАН, 2015. С. 38–44. 

Merton, Robert K. The Matthew Effect in Science // Science, 159 (3810): 56–63, Jan 5, 1968.

 


 

[1] Фактически журналов в RSCI, публикующих работы по историческим наукам, больше. К их числу относятся также Вестник Российского гуманитарного научного фонда, Вестник Томского государственного университета, Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена и Известия Уральского федерального университета. Серия 2: Гуманитарные науки.

[2] Сочинский журнал Былые годы в этот список не попал.

[3] Вероятно, за 2010–14 гг.; в представленных материалах я не обнаружил указаний на сей счет.

[4] Кстати говоря, этот топ-журнал, идущий в рейтинге SCOPUS 2014 года под №33, не входит ни в Web of Science, ни в базу SCOPUS.

[5] Если, конечно, в правилах журнала есть пункт о принятии к рассмотрению незаказанных редакцией рецензий. Чаще обратное: журнал сам предлагает специалистам на рецензирование ту или иную работу и предоставляет потенциальному рецензенту бесплатный экземпляр книги.